Имена наших соседей узнала на днях, хотя в этом доме живем больше пяти лет. Просто ехала в лифте с их словоохотливым не то тестем, не то свекром, и тот радостно сообщил, что направляется в тридцать шестую к Юре с Таней. Что везет им корзину экологически чистой клубники (ничем не кропил, разве что удобрял птичьим пометом) и домашнюю сметану. Затем вышли, по-родственному попрощались, а я неожиданно провалилась в собственное детство.
Наш дом считался небольшим. Четыре этажа и два подъезда. Мы знали всех и каждого не просто в лицо, а по имени отчеству. Кто в котором часу уходил на работу, с чем пил чай и каким порошком стирал полотенца.
Во второй квартире здравствовала одинокая женщина лет сорока. Она выдавала карточки в амбулатории и рассматривала людей с таким презрением, будто те болели сибирской язвой. Носила дешевые колготы, сползающие к голеням гармошкой, и юбку со шлицей. Никого не звала в гости и сама ни к кому не ходила. Из ее квартиры ежедневно выползал в «сени» сытный пельменный дух.
Этажом выше прочно обосновалась многодетная семья по фамилии Коржиковы. Будто сговорившись, носили очки и шуршали коробками с соломкой. Их мама по утрам вытряхивала с балкона покрывала и щеголяла в велосипедках, заштопанных инородными нитками.
Левее по коридору обитал Виля музыкант. Вечно прятал в рукава свои длинные карандашные пальцы и разыгрывался исключительно гаммами фа мажор. Иногда заводил хроматические, звучащие угрожающе. Почти не улыбался и не разгибался чисто скрипичный ключ. Изредка оголял свои зубы, и мне казалось, что во рту у него вмонтированы белые клавиши.
На первом этаже жила слепая бабушка. Днями напролет сидела у приоткрытой двери и слушала подъезд. Считывала шаги и периодически переспрашивала: «Саша, это ты?» Она научила весь дом делать парафиновые картины и время от времени просила проверить на месте ли ее польское блюдо для торта и ониксовые рюмки. Боялась, что украли. В ее квартире пахло лекарствами. Стоило той открыть дверь, как моментально подъезд окатывало йодоформом и еще какой-то лечебной гадостью.
В двенадцатой квартире часто дрались. В восьмой гадали на картах. В двадцать третьей укорачивали брюки. В четвертой по пятницам жарили котлеты и заговаривали зубную боль. Дом жил, как один организм. Дружно пек муравейники, болел гриппом, наряжал елки, высаживал физалис, справлял поминки и провожал в роддом. Хором травил анекдоты и тараканов. Обсуждал «Будулая» и футбол. Угощал особо удавшимися рогаликами. Одалживал соль и маргарин.
На скамейках заседал кружок вязания. Там же диктовались рецепты киевского торта и лучшего средства от подагры. Зачитывались письма из армии. Из Магадана и Перми.
А сегодня мы заходим с Юрой и Таней в лифт и, приноравливаясь к кнопкам, на полном серьезе переспрашиваем: «Вам какой этаж?» Дружно выходим на восьмом и ныряем в свои квартиры.

ÐоÑожее иÐобÑажение

© Ирина Говоруха